Константин Дмитриевич Воробьев
(1919–1975)
Писатель трагической и высокой русской судьбы Константин Воробьев родился в конце сентября 1919 года в селе Нижний Реутец Курской области в многодетной крестьянской семье. Было непростое детство. Эта история известна: у будущей матери писателя муж попал в Первую мировую в немецкий плен, о нем не было ни слуху ни духу, и, когда по курской земле прокатилась гражданская война, мать предоставила в своем доме пристанище малоизвестному человеку. Воробьева потом считали сыном белого офицера, но вскоре с чужбины вернулся отчим. Всё это будет потом описано, вспомнить хотя бы «Сказание о моем ровеснике»…
Однако Константин успешно окончил сельскую школу-семилетку, курсы киномехаников. В 1935-м стал юным литконсультантом районной газеты городка Медвенка, где с 14 лет публиковал очерки и стихи. В 1937-м переехал в Москву, окончил вечернюю школу и стал сотрудником заводской газеты. Находясь на срочной службе в армии (1938–1940), сотрудничал в армейской газете. По возвращении из армии некоторое время работал в газете Военной академии им. М.В. Фрунзе, затем был направлен (сын белого офицера!) на учебу в Высшее пехотное училище. В 1941 году Воробьев вместе с другими кремлевскими курсантами защищал Москву. Под Клином попал в плен и оказался в фашистском концлагере в Литве. В 1943-м бежал из лагеря и организовал партизанскую группу, которая затем вошла в состав крупного партизанского соединения. В том же году, находясь в фашистском тылу, Воробьев написал свою первую повесть «Дорога в отчий дом» (опубликована только в 1986 году под названием «Это мы, Господи!»). В повести описаны страшные события, которые пришлось пережить автору: фашистский застенок, концлагерь, расстрелы товарищей.
После освобождения Советской армией Шяуляя Воробьев был назначен в этом литовском городе начальником штаба ПВО. Демобилизовавшись в 1947 году, до 1956-го работал в торговых организациях Вильнюса, писал прозу. Его первый рассказ «Ленька» (1951) был опубликован в милицейской газете. После выхода в свет первого сборника рассказов «Подснежник» (1956) Воробьев стал профессиональным литератором, но вскоре по материальным причинам был вынужден найти работу – до 1961 года заведовал отделом литературы и искусства газеты «Советская Литва». Константин Дмитриевич был уважаем, но очень тяготился жизнью в благополучной Литве: «Осточертела чужбина! Хочу в Русь, криком кричу – хочу домой!» – писал он Виктору Астафьеву.
Повесть «Убиты под Москвой» стала первым произведением Воробьева из разряда тех, которые были названы критиками «лейтенантской прозой». Воробьев рассказывал о той «невероятной яви войны», которой сам стал свидетелем во время боев под Москвой. В 1963 году А.Т. Твардовский опубликовал в «Новом мире» повесть «Убиты под Москвой», принесшую писателю общесоюзную известность. «Вы сказали не только новое слово о войне», – писал Александр Трифонович Воробьеву. Официальная же критика сочла иначе. Так, Григорий Бровман обвинил Константина Дмитриевича в очернительстве: «Что это такое?! Мрачный реестр страданий, ужасов и смертельно изуродованного тела, оторванные руки, искалеченные жизни». Воробьев оказался настолько не ко двору партийным чинушам, что главный идеолог страны Михаил Суслов запретил имя писателя даже к упоминанию. Воробьев записал в дневнике: «На Руси были страшные времена, но подлее моего времени не было. Сохрани, Боже, последние единицы, укрой их и защити!» О, он не ведал, какие времена надвинутся, какие литовские и московские подлости добьют «последние единицы»!
Теперь, конечно, официальная дань отдана сполна: изданы все произведения, а утром 3 октября 2009 года, в день рождения одного из любимых поэтов Константина Дмитриевича – Сергея Есенина, Курск наконец-то украсил еще один памятник скульптора Владимира Бартеньева. Трагическая фигура писателя-фронтовика находится на пересечении улиц Перекальского и Блинова, в сквере у Курской государственной филармонии. Вчитайтесь в первые аккорды повести «Убиты под Москвой»: «Учебная рота кремлевских курсантов шла на фронт. В ту пору с утра и до ночи с подмосковных полей не рассеивалась голубовато-призрачная мгла, будто тут сроду не было восходов солнца, будто оно навсегда застряло на закате, откуда и наплывало это пахучее сумеречное лихо – гарь от сгибших там “населенных пунктов”. Натужно воя, невысоко и кучно над колонной то и дело появлялись “юнкерсы”. Тогда рота согласно приникала к раздетой ноябрем земле, и все падали лицом вниз, но всё же кто-то непременно видел, что смерть пролетела мимо, и извещалось об этом каждый раз по-мальчишески звонко и почти радостно. Рота рассыпалась и падала по команде капитана – четкой и торжественно-напряженной, как на параде. Сам капитан оставался стоять на месте лицом к полегшим, и с губ его не сходила всем знакомая надменно-ироническая улыбка…»
В 1995 году Воробьеву посмертно присудили премию имени Сергия Радонежского, а в 2001 году – литературную премию Александра Солженицына.
В Курске именем писателя названы средняя школа № 35 и музей, в селе Нижний Реутец в родительском доме открыт музей. В 2009 году в Курске был открыт памятник Константину Воробьеву. Также его именем названа одна из улиц Северо-Западного микрорайона Курска. В Литве открыт Благотворительный фонд имени Константина Воробьева.
У Константина Воробьева есть слова: «Я не требовал наград за свои дела, потому что был настоящим русским». Смысл изречения неисчерпаем, и в них одна из писательских непостижимых тайн: такие произведения как, например, «Крик», «Убиты под Москвой» невозможно написать за деньги, за награду, ради славы. На надгробном памятнике Константина Воробьева выбиты слова Александра Твардовского: «Писатель Константин Воробьев сказал новое слово о войне, слово честное, выстраданное, высокохудожественное».
Александр БОБРОВ
Основные произведения (повести)
- 1974 – «…И всему роду твоему» (неоконч.; опубл. 1975)
- 1971 – «Вот пришел великан…»
- 1969 – «Генка, брат мой…»
- 1967 – «Тетка Егориха» (часть повести «Друг мой Момич», опубл. 1967)
- 1965 – «Друг мой Момич» (опубл. 1988)
- 1964 – «Почем в Ракитном радости»
- 1963 – «Сказание о моем ровеснике»
- 1962 – «Крик»
- 1961 – «Убиты под Москвой» (опубл. 1963)
- 1948 – «Одним дыханием» (опубл. 1958)
- 1943 – «Это мы, Господи!..» (опубл. 1986)
«Он был великим тружеником»
Говоря о памятнике Константину Воробьеву в Курске (работа Владимира Бартенева), необходимо вспомнить о писательской судьбе Воробьева в советские годы – а до иных он, напомню, не дожил. Это было истинное мученичество! Не только при жизни, но и после смерти память об этом русском писателе, воине, страстотерпце – пытались выполоть как сорную траву: «Писать невозможно. Как только я сажусь за стол, за моей спиной незримо встает редактор, цензор, советский читатель, “просто человек”, пишущий на меня жалобы в ЦК…» – это дневниковая запись 1971 года.
Первая часть повести «Это мы, Господи!..», написанная, как ни странно звучит, еще в оккупированной Литве (так велика была потребность 25-летнего автора рассказать о пережитом), отправленная в «Новый мир», света не увидела.
«И лишь в 1986 году, – пишет дочь писателя Наталья Константиновна в своем очерке «Самостояние Константина Воробьева», – аспирантка Ленинградского пединститута Ирина Владимировна Соколова обнаружит эту повесть в Центральном госархиве литературы и искусства СССР, куда её сдал в свое время журнал “Новый мир” вместе с другими архивными материалами. Какое счастье, что на свете есть такие пытливые и дотошные аспирантки! А главное прекрасное подтверждение тому, что рукописи не только не горят, но и не исчезают бесследно. И повесть все-таки пришла к читателю».
Повесть «Друг мой Момич» тоже была опубликована после смерти автора. Повести «Крик» и «Убиты под Москвой» были опубликованы в 1961 и 1963 годах. Но, во-первых, при публикации «Крика» в журнале «Нева» Воробьева принудили изменить финал на более оптимистичный (герой приходит в себя не в плену, а в нашем госпитале), а во-вторых, обе повести вызвали просто шквал «высокоидейной» патриотической критики: как же так, вместо «героизма и мужества советских людей» – трагедия их гибели?..
Литературный критик Виктор Боченков в своем очерке «Мужество быть одиноким» приводит массу ругательных рецензий, которые могут быть объяснены только глухотой к живому воробьевскому слову, к его глубинной поэтике. Словом, Воробьеву было, от чего отчаяться. Но он оставался безусловным патриотом России.
«Кузнецов, стало быть, не любил Родину, – пишет он в записной книжке об известном писателе-диссиденте, – и свой народ. Я и без него знаю, что написать три антисоветских романа при пяти верноподданнических значительно легче, чем написать один “возможный” к публикации “Чертов палец”. Я знаю это потому, что положил жизнь на это. Еще бы! Пожалуй, за “Момича” и за “Это мы, Господи!” я получил бы там денег больше, чем Кузнецов, но…»
Да, абсолютно не умевший приспосабливаться и играть какую-либо роль, Воробьев был крайне неудобен – и при жизни, и после смерти. И не просто неудобен: знакомясь с его биографией, я не раз удивлялась, как его не посадили – хотя бы за его письмо в защиту Солженицына, отправленное в «Литературную газету» в 1972 году; там ведь есть слова о «миллионах и миллионах лучших русских людей, погибших в застенках ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ…»
Однако всегда были люди, любившие его и понимавшие, кто он такой. Галина Окорокова рассказывает о создании дома-музея писателя в его родном селе:
«Примерно году в 1978-м первым сказал о писателе Владимир Павлович Детков, бывший в ту пору ответственным секретарем Курской областной писательской организации. Он приехал в Медвенку, на встрече с первым секретарем райкома Леонидом Андреевичем Чупрыниным высказал предложение о создании музея К. Воробьева в селе Нижний Реутец. Надо сказать, что Леонид Андреевич был человеком необычайно порядочным, интеллигентным, грамотным. Он, безусловно, понимал, какому риску подвергает себя, давая согласие на подготовку материалов для будущего музея. Дело оставалось за руководителями колхоза им. Жданова. С честью выдержали все испытания председатель колхоза Виктор Иванович Разиньков, секретарь парткома Надежда Григорьевна Воробьева. Надежда Григорьевна на своем стареньком “Москвиче” привозила-увозила в течение нескольких месяцев художников-оформителей из Курска. Мы написали десятки писем во все архивы, в Союз писателей Литвы, обратились к родным писателя. Медленно, но дело шло…»
Разумеется, остановиться на каждом произведении Константина Воробьева здесь невозможно… а жаль – ведь в каждом его рассказе, в каждой повести живут своя, особая заповедная красота и свои неповторимые лица. Можно ли забыть мальчика Трофимыча из рассказа «Первое письмо» – с его неподдельным крестьянским самоуважением и внутренней чистоплотностью! Или девочку из рассказа «Настя», или героиню рассказа «Костяника», или мальчишку, спасающего птиц, из рассказа «У кого поселяются аисты». Или двух названных братьев-детдомовцев, так и не сумевших расстаться во взрослой жизни – рассказ «Генка, брат мой». Свой творческий принцип Воробьев сформулировал в рассказе «Картины души», герой которого – художник Грачев, в прошлом тоже фронтовик и пленник: «И писать книги, и рисовать картины надо мягкими теплыми тонами. И чтобы сердце обязательно знало и любило то, о чем ты хочешь сказать. Только тогда возможно помочь читателю или зрителю восхититься самим собой как человеком…»
«Сегодня, читая повести отца, – пишет дочь писателя Наталья Константиновна в очерке «Самостояние Константина Воробьева», – я диву даюсь, как ему удалось не растерять, пронести сквозь все невзгоды и несчастья, сквозь все житейские передряги и жесткий диктат цензуры это родниковое, исконно русское слово, этот удивительный мягкий южный говор, эти благословенные диалектизмы, за которые так били нещадно, так хлестали отца издатели и критики всех мастей. Как будто сама курская земля доверила крестьянскому голенастому мальчишке, так и не познавшему отцовской ласки на своем коротком веку, заповедные свои тайны и отдала их ему на сохранение. И ведь не ошиблась в выборе…»
В подтверждение слов Натальи Константиновны хочется привести цитату из повести «Сказание о моем ровеснике», главный герой которой, крестьянин Матвей Егорович, во время Гражданской войны спасает от гибели младенца, сына красноармейца Алексея и Катьки-пулеметчицы, и затем воспитывает его как родного внука:
«Ровным усыпляющим шепотом, не отнимая своей ладони от Алешкиной макушки, Пелагея учила его по вечерам разным молитвам, волновала и печалила туманными сказаниями о житии Алексея Божиего человека. На злых и грустных местах сказа Алешка съеживался в комок, глотая слезы, прерывисто спрашивал:
– Он был… на дедушку похож, да?
– Святой он был.
– А дедушка… нешто не святой?
– Нет, детка, он земной, – неясно отвечала Пелагея и заводила разговор о другом. – Видишь на небушке вон ту белую полосу? – показывала она на Млечный путь. – Это Божия серебряная дорога. Ею ходит Он Сам, архангелы Его и праведные души померших людей – воинов, мирских страдальцев, младенцев.
– А ежели мы с дедушкой… когда потом, нескоро помрем ежели? – тревожился Алешка, вглядываясь в небо через окно».
А сам писатель в письме к редактору издательства «Советский писатель» Виктору Петелину определял свою задачу так: «Я хочу по возможности русским языком рассказать о том, на чем стояла, стоит и будет стоять во веки веков Русь моя, вопреки всему тому, что пыталось и будет пытаться подточить её».
Марина БИРЮКОВА,
pravoslavie.ru,
denliteraturi.ru
