Будучи вовлеченной в исследовательскую деятельность по вопросам современного искусства, я получила официальное приглашение на презентацию и открытие «Композиции № 2»– инсталляции художника Филиппа Крикунова, созданной в рамках проекта «Наука первооткрывателей» Камчатского государственного университета имени Витуса Беринга. Темой произведения являются размышления об истреблении Стеллеровой коровы. Во время презентации данного произведения с торжественным словом каждого выступающегословно снежным комом росло мое профессиональное недоумение и возникало всё больше вопросов.
Вот один из них: понимает ли сам автор, что такое инсталляция и её цели? Как известно, инсталляция–«это форма современного искусства, где художник создает объемную композицию в определенном пространстве, созданную из различных готовых материалов и форм (природных объектов, промышленных и бытовых предметов, фрагментов текстовой и зрительной информации) и являющую собой художественное целое. Вступая в различные неординарные комбинации, вещь освобождается от своей практической функции, приобретая функцию символическую». Инсталляция– это не просто объект и не просто композиция из нескольких элементов – это целая художественная практика, в которой проводником становится пространство. Для инсталляции важно не только то, что мы видим, но и то, как мы это проживаем. Зритель здесь не просто рассматривает форму снаружи, а оказывается включен в определенную ситуацию. Он считывает не один объект, а целостную среду, в которой свет, звук, масштаб, расположение элементов, архитектура, маршрут движения, телесное ощущение и временной аспект начинают работать вместе.
Инсталляция может включать объекты, скульптуры, текст, видео, звук, запахи, цифровые компоненты и многое другое, но ни один из этих элементов сам по себе не делает работу инсталляцией. Инсталляцией произведение становится тогда, когда все части начинают работать на единый опыт зрителя и не могут быть без потерь изъяты из этой структуры.
А теперь посмотрим на «Композицию № 2»: объемное произведение, состоящее из нескольких частей, считывающееся, скорее, как скульптурная группа в выставочном пространстве, где каждая часть сохраняет автономию.
Что еще объединяет данное произведение именно с понятием «современная скульптура», так это выбор материала – выточенные на станке 3D-визуализации останков коровы Стеллера из пенопласта едва ли напоминают характерные для инсталляции окружающие нас предметы, объединенные в узнаваемый образ. Для скульптуры также характерна определенного рода логика: художник создает объект или группу объектов, которые сами по себе несут высказывание. Даже если такая скульптура стоит в пространстве выставки, вступает в диалог с архитектурой и пространством или позволяет зрителю двигаться вокруг неё, её смысл не строится на полном включении человека внутрь произведения. Скульптура может вызывать опыт, но не обязательно требует участия зрителя как условия своего существования.
Инсталляция от скульптуры отличается и на уровне мышления художника. В основе скульптуры лежит объектное мышление: художник работает над воплощением идеи в целостной, завершенной форме, где пластическое решение является носителем смысла. Инсталляция, напротив, требует пространственного мышления. Исходный пункт здесь – не форма, а взаимодействие. Во главе угла здесь стоит не объект, а вопрос «Что должен пережить зритель и как пространство поможет это передать?» Именно поэтому я получила такое «смешанное» впечатление от увиденного – в зале появились несколько объектов, которые символически указывают на тему истребления стеллеровой коровы, но они так и не сформировали подлинного пространственного высказывания. Возможно, автор неосознанно допустил такую терминологическую неточность, памятуя о том, что едет в регион, где искушенность в актуальных художественных практиках –скорее исключение, чем правило; очевидно, он сделал ставку на общее впечатление, которое он, на мой взгляд, сформировать не сумел, к тому же пожертвовал точностью терминов как излишним для данной аудитории грузом.
И хотя «Композиция № 2» была названа автором всё же инсталляцией, её значению для обогащения культурного ландшафта Камчатки и художественной ценности было решено уделить значительно меньше внимания, нежели научному и коммерческому интересу со стороны туристической сферы – об этом свидетельствует не только общая структура презентации, но и её содержательное наполнение. Ученые, приглашенные к микрофону, увлеченно говорили о палеонтологии, истории открытий, биологии вида и экспедиционной романтике.
Здесь следует подчеркнуть принципиальный момент: называя произведение художественным термином, нельзя представлять его исключительно в рамках научно-популярного проекта. Инсталляция – это категория современного искусства, предполагающая работу с пространством, зрительским восприятием, контекстом и авторской рефлексией. Если работа заявлена как инсталляция, она требует разговора на языке искусства. Когда же вместо искусствоведческого анализа звучит только естественно-научный комментарий, зритель оказываетсядезориентирован, а произведение утрачивает весомость художественного жеста и в целом художественной ценности. Можно сколь угодно долго говорить о корове Стеллера, но если не сказано ни слова о том, как автор переосмысляет этот образ пластически, как выстраивает дистанцию между фактом и метафорой, как работает с памятью и утратой, зритель останется за пределами художественного и ассоциативного опыта.
Ректор КамГУ им. Витуса Беринга Ольга Ребковец, со своей стороны, неоднократно акцентировала внимание лишь на утилитарной пользе объекта. В её выступлении инсталляция представала не как самоценное произведение, способное спровоцировать зрителя на сложную эмоциональную и интеллектуальную работу, а как точка притяжения для гостей региона. Лейтмотивом стала мысль о том, что объект будет полезен туристической сфере, станет элементом экскурсионного маршрута или визуальным магнитом для посетителей. Такой прагматический заход, вероятно, объясним с точки зрения управленческой логики университета. Однако для мира искусства подобная риторика звучит тревожно: она превращает художника в производителя второсортных декораций, а зрителя – в безвкусного потребителя туристического продукта.
Сам автор, Филипп Крикунов, в своих немногочисленных репликах, судя по всему, не стал сопротивляться предложенным утилитарным рамкам. Его слова также касались прикладной ценности проекта для туристического позиционирования, хотя и не сводились к ней полностью. Тем не менееотсутствие артикулированной художественной позиции – разговора о материале, форме, методе, о том, как инсталляция работает с памятью, утратой и временем, – оставило меня как зрителя в недоумении. Если автор не настаивает на искусствоведческом прочтении своей работы, кто тогда возьмет на себя эту функцию?
У меня сложилось впечатление, что «Композиция № 2» была использована как повод для разговора о науке и туризме, но не как повод для разговора о современном искусстве. Более того, отсутствие приглашенных представителей творческой интеллигенции, занимающейся вопросами современного искусства, на фоне последовательного смещения фокуса в сторону научной и туристической повестки формирует тревожный прецедент. Складывается модель, при которой университет, располагая инфраструктурой и ресурсами, может представлять городу художественные объекты в обход профессиональной экспертизы – без участия критиков, кураторов и широкого обсуждения в творческой среде.
Не менее важен и другой аспект: отсутствие власть имущих в сфере культуры – министра культуры и заместителя председателя Правительства Камчатского края. Если инсталляция действительно рассматривается как ресурс для привлечения гостей, то её открытие должно было бы стать событием не только университетского, но и городского, краевого масштаба. Однако этого не произошло. Возникает ощущение, что проект существует в некоем вакууме: университет говорит о туризме, но не взаимодействует с ведомством культуры; автор говорит о пользе объекта, но не о его художественной сути.
Общение с автором обнажило еще одну проблему: ни художественная, ни научная составляющая проекта не доведены до убедительной цельности. Цветовое решение инсталляции, оказывается, не имеет прикладного значения для научного познания, это лишь своеобразный оммаж (оммаж – это сознательное поддержание, отсылка или переосмысление чужого произведения искусства с целью выразить уважение, восхищение, благодарность предшественнику или классику. – Прим. ред.)к работе представительницы русского авангарда Ольги Розановой. Таким образом, научный нарратив не получает должного визуального подкрепления, а художественное высказывание сводится к его вторичности – в результате произведение зависает между двумя дискурсами (дискурс – это способ нашего общения о чем-то конкретном, особое построение слов, мнений с целью влияния на других людей. – Прим. ред.), не принадлежа ни одному из них в полной мере.
В результате зритель получает тройное сообщение, адресованное разным аудиториям, но не собранное в цельное повествование. Является ли «Композиция № 2» научной иллюстрацией? Туристическим объектом? Или всё же произведением современного искусства? И если последнее – почему визуальное высказывание Филиппа Крикунова осталось на периферии внимания? Может, потому, что его трудно разглядеть за вычурными конструкциями авторских фантазий и желанием соединить несоединимое?
Ирина ТВЕРДАЯ,
научный сотрудник КГБУ «Камчатский
краевой художественный музей»,
выпускница Российского государственного
гуманитарного университета, магистр теории и
стории искусств
